Книга: В промежутках между
Назад: Между тем
Дальше: Примечания

Между небом и землей

Я могу набросать портрет поколения. Но зачем? Мне кажется, сегодня наш опыт мешает.
В словарях типа Даля написано, что «на сто лет считают три людские поколенья». Так что у меня идет конец третьего поколения.
Мы – мое и предыдущее поколение – как жили? Мы не знали, что такое деньги. Была зарплата и сберкнижки. На этих сберкнижках лежали мистические сбережения, в основном, на черный день или похороны. Старички и старушки копили, чтобы их похоронили по-человечески. В остальном была коммунальная жизнь с кастрюлями борщей на неделю. То, что я ел при дефиците, я, стесняясь, ем и в изобилии. И считаю: носить нужно только то, что хочется, и старое.
Деньги появились в моей жизни уже в конце второго поколения…
Гениальный Перельман с авоськой молока и хлеба отказался от миллиона долларов не потому, что дебил, а потому, что вокруг дебилы. Стеснительная гордость…
У нас всегда было темное прошлое, жуткое настоящее, светлое будущее… Светлое будущее – где-то на горизонте, а он, как известно, удаляется по мере приближения.
Со времен Нерона, инквизиции, Французской буржуазной революции или Великой депрессии мы все время ждем чего-то неслыханного и делаем вид, что стало лучше. Помню, как на телевидении снимали спектакль Театра сатиры «Безумный день, или Женитьба Фигаро» – милый, изящный, бездумно-музыкально-танцевальный спектакль о треугольнике любви, где Бомарше позволил себе в конце монолог Фигаро о своей биографии. Фигаро говорит: «Все вокруг хапали, а честности требовали от меня одного, пришлось погибать вторично». Эту фразу вымарали на всякий случай, потому что могут подумать…
Не то Карякин, не то Афанасьев (не помню точно, кто из них, но оба Юрии, – я их очень любил и дружил с ними) сказал, что история с шестидесятниками, все их прекрасные порывы – это было ускорение внутри прыжка. Очень образное и точное определение состояния того времени. А сегодня, когда все давно уже приземлились, народишко пытается ускориться после прыжка – тупик и бессмыслица.
Я очень устал от этой страны. Но, во-первых, я ее целиком заслужил (целиком – я и целиком ее), а во-вторых, другой уже не предвидится.
Не так давно мы открывали памятную доску на доме, где жил Гриша Горин, на Горького (теперь Тверской). И вот в самом центре города появилась даже не доска, а фактически бюст Гриши. Там изображена его мудрая голова. Такой еврейский Сократ торчит посреди Москвы. И надпись: «Драматург Григорий Горин жил в этом доме». Думаешь: страна непредсказуемых нюансов.
Каждые полвека – ветер перемен. Обычно ветер перемен порывистый и мощный. Но ходить до ветру сегодняшних перемен надо дозировано и возрастно. А «пысать» против ветра перемен старческой струей – чревато.
Перемены… В наше время человек на трибуне не мог оторваться от бумажки, а теперь несет бог знает что – без бумажки и очень грамотно.
Сейчас спи с кем хочешь, мужикам даже венчаться можно друг с другом. А раньше люди сидели за это десятилетиями. Помню, возвращаюсь в «Красной стреле» из Ленинграда и попадаю в СВ с актером Фимой Копеляном. Сразу – коньячок, начинаем трепаться – редко видимся. В коридоре стоят два стройных мальчика – один в одном конце вагона, другой – в другом. Стоят, в окошко смотрят, друг с другом незнакомы. Поезд трогается, они ныряют в одно купе, закрываются. Мы пьем, дружим. Я говорю: «Фима, подумай – люди предаются этой пагубной страсти, рискуя свободой. Фимочка, живем один раз. Надо успеть попробовать». Он говорит: «Шура, я не смогу, я очень смешливый».
Вчера тебя сажали в тюрьму за валюту, сегодня – пожалуйста, держи миллиардные долларовые счета. Вчера нельзя было купить и перепродать – сегодня на этом строится весь наш бизнес. Но как жить без идеологии, без четкого государственного устройства? После того как мы решили освободиться от советского прошлого, мы ничего не создали, кроме эфемерных надежд. А вектора-то нет! И нет корней, потому что их все время выкорчевывают. А теперешние саженцы крайне подозрительны.
Сейчас модны новые канализационные термины: кастинг, тендер – как будто речь о промывании бачка. А когда я слышу слово «волнительно», у меня начинается сердцебиение. Нет такого слова в русском языке.
Шикарная голая задница при растянутой обворожительно-бессмысленной улыбке на рекламных щитах и монотонно-скучная пошлость существования – будешь тут сносить двери на выставку Серова.
Смысл нашей жизни заключался в том, чтобы не потерять себя в определенном узком кругу знакомых, близких, друзей. Этот узкий круг был достаточно широк. Но он был один. Сейчас время диктует корпоративную дружбу, ведомственную. Тусовки стали синонимом дружбы.
Я родился, жил, мужал, глупел и старился в Стране Советов. Хочу посоветовать человекам: на все позывы организма – физиологические, половые, социальные и творческие – нужно откликаться молниеносно. Любое промедление – а не рано ли, не поздно ли, не страшно ли и так далее – наказуемо.
Я никогда не начинал жизнь с чистого листа, потому что у меня его никогда не было. Все время на листе было уже что-то напачкано, и приходилось начинать с середины. А это трудно. Кроме того, в том, чтобы каждый раз начинать с чистого листа, есть колоссальный эгоцентризм: всё отмести и начать сначала. А шлейф предыдущих испоганенных листов куда деть? Выбросить? Это надо иметь большую силу воли и бессовестность. Утомительная цельность – выгодное, но очень скучное существование.
Меня часто упрекают во всеядности, беспринципности, нетерпимости к максимализму. Объясняю, не оправдываясь: в нынешнем незамысловатом «человеческом меню» я вынужден любить тех, кого не люблю, только за то, что их не любят те, кого я ненавижу.
С удивлением узнал, что человек на 80 процентов состоит из воды. Все меньше встречаю людей, наполненных родниковой водой.
Я ненавижу три параметра: глупость, скупость и жестокость.
Как говорил кто-то у Чехова и моя покойная нянька, все болезни от нервов. А нервы – это что? Нервы – это стрессы. А стрессы – это что? А стрессы – это жизнь. Поэтому я всю жизнь стараюсь себя обезопасить иронией. Но все-таки с годами накапливается огромный запасник негатива. Поневоле что-то остается в осадке и уже не вымывается ни иронией, ни юмором, ни скепсисом, ни цинизмом. Это превращается в такую корку, которую не размочишь ничем.
Тот же Чехов в письме к Суворину восклицает: «Боже! Как я себе надоел». Присоединяюсь к гению и робко добавляю: «Боже! Как я от себя устал». Выбрал лимит вожделений, надежд и мечт.
Очень люблю своих детей и внуков. Правда, не хватило мне мужества, чтобы быть им душевно необходимым. Они относятся ко мне, как к физиологической данности, без которой не проживешь, а хотелось бы.
Сегодня счастье для меня – это суммарное ощущение сиюсекундного относительного благополучия. Знаешь, где находятся внуки в данную секунду – ура! Коленка не болит – победа! На сцену идти не надо – радость! Скоро на рыбалку, уже есть путевка на Валдай – виват! И когда всё это соединяется вместе, думаешь: хорошо.
Еще счастье – это когда возвращаешься после спектакля домой, ноги совершенно не ходят (в театре-то бегаешь – прикидываешься), выпиваешь 56 граммов, снимаешь все атрибуты, плюхаешься на кровать, вытягиваешься и – я высчитал – 6 секунд полного кайфа.
Так что все время хочется дойти, раздеться, лечь и вытянуть ноги (слава богу, пока не протянуть).
Вернее, так: доехать или дойти и лечь, доиграть и лечь, допить, доесть и лечь, договорить и лечь, долюбить и уснуть. Вообще лежать в ногу со временем.
Я всю жизнь кому-то должен. И отсюда возник комплекс обязательности. С годами, а теперь уже с десятилетиями, люди, которым я должен, привыкли, что, если я должен, я отдаю. И тогда появилась новая претензия ко мне под названием «мало». «Что-то вы мало играете», «Что-то вы мало ставите», «Что-то вы мало преподаете», «Что-то вы мало зарабатываете», «Что-то вы мало пишете», «Что-то вы мало снимаетесь», «Что-то вы мало концертируете»… Но все в один голос: «Что-то вы много пьете». Ко всему этому я уже привык, поэтому хочется выпить еще больше, а больше выпить нельзя, потому что мало осталось времени.
Черчилль был стопроцентно уверен, что в Галактике существует масса других цивилизаций и что Земля, мягко говоря, не самая удачная. Тем не менее не ушел в индивидуальный монастырь, а азартно-мудро и тщеславно пытался управлять этой несовершенной планетой. Я не Черчилль, но тоже скучаю.
Мне кажется, что цивилизация накрывается. Я имею в виду не строй, не Подмосковье или Гваделупу. Мне кажется, эта планетка себя изживает. Раньше тарелки прилетали, мы их называли НЛО, а сейчас оттуда просто стали бросать в нас камнями. По-моему, им надоело видеть это безумие.
Все чаще задают вопросы про мир иной. Как-то спросили, что я сказал бы родным и близким, уходя. Я вспомнил, как сын Игоря Кваши, Володя, сегодня врач и предприниматель, еще учился в школе, в третьем или четвертом классе, и получил задание написать сочинение на тему «Что сказал бы Ленин, если бы сегодня проснулся?». Были разные варианты, а Володькин – за что Квашу вызывали в школу – был такой: «Он очень удивился бы». В мир иной надо или верить, или нет. Если не верить, страшно. Если верить, еще страшнее.
Владимир Познер в своей программе тоже спросил меня: «Оказавшись перед Всевышним, что ты ему скажешь?» Ответил: «Попрошу его разобраться с религиями»…
Умирать надо неожиданно. Но есть опасность не увидеть, например, чемпионат мира по футболу, не пожить при коммунизме, не дотянуть до окончания падения рубля.
Как-то мы были с Театром сатиры на гастролях в Виннице. А под Винницей, в мавзолее, лежит Пирогов, как живой. И вот конец гастролей, все бухие. Нас провожают на вокзале. Отцы города кричат: «Приезжайте к нам еще!» И Толя Папанов кричит в ответ с подножки вагона: «Обязательно приеду. У вас замечательно бальзамируют».
Недавно составил список необходимых вещей в дорогу ТУДА.

 

 

Никак не могу сформулировать для себя смысл земного пребывания: животное ли только начало или смысловое? И кто этот смысл не для амёб запрограммировал?
Смысл – остаться в веках? Или хотя бы в пятилетке после конца? Напротив Большого театра стоит памятник основоположнику. Его голова, как засранная голубятня, олицетворяет относительность бессмертия. Да и к чему оно? Все равно, очевидно, не узнаешь ТАМ, состоялось бессмертие или нет. Да и что это за бессмертие, когда ты сдох? А если ТАМ что-то и кто-то есть и ты будешь иметь возможность из-за черты новой оседлости наблюдать за земным бытом и услышишь, как вдруг о тебе разочек вспомнили после панихиды и, не дай бог, повесили над подъездом дома табличку, что ты здесь был и даже делал вид, что жил, – как воспользоваться этим триумфом, не имея возможности лично скромно поклониться и положить два цветочка на открытии своей доски? А если ТАМ ничего нет и ты этого не узнаешь, тогда вообще зачем?
Старикам иногда по утрам или при неожиданно удачном стуле мерещится хорошее настроение. И они надеются на искренность. К вечеру эти надежды рассеиваются. Нынче существует жесткий регламент скорби – от минуты молчания до вечного огня. Так что, если о себе сам не позаботишься, пиши пропало. Планета Земля в начале XXI века живет в стиле гламурно-кровавого шоу, поэтому уходить с нее надо радостно и с блеском. Ростки этого «жанра» возникли давно, аж в 50-х годах прошлого века. Был такой дико элегантный, бессмысленно-красивый, знаменитый чтец Всеволод Аксенов. Он сам написал подробный сценарий своих похорон. Я был. Панихида в Концертном зале имени Чайковского имела огромный успех…
Умер Алеша Баталов. Мы никогда закадычно не дружили, но раз в десять лет, случайно пересекаясь на маршрутах кинотеатральных передвижений, бросались друг на друга и восклицали: «Боже, надо чаще видеться!»
«Что имеем – не храним, потерявши – плачем» – вечный исторически-менталитетный лозунг нашей родины. Сегодня новая головная боль – не только не храним, но и не знаем, где, за чей счет и как похоронить. А уж об увековечить…
Материалы об ушедшем Баталове на денечек вытеснили из всевозможных СМИ очередную фотосессию раскляченной в шпагате балерины на пляже в Майами. В газетах ханжески-слезливо умилялись дачей-сарайчиком Баталова в Переделкине, где он десятилетиями не мог выдворить со своего участка въехавшую туда баню соседа. И наконец, за неделю до кончины он узнает в больнице, что, кажется, суд начинает склоняться в его пользу и баньку снесут.
Ищем всем миром деньги на памятник Тане Самойловой. Несколько лет играли благотворительные концерты и спектакли, чтобы воздвигнуть на кладбище памятник Лёвочке Дурову. Денег нет. Кто поставил памятник Петру Первому в Льеже? Может, у него попросить.
Я учился в элитной московской школе № 110 в центре Москвы, где на нас, как на кроликах, Министерство образования экспериментировало со средним образованием. Мы фрагментарно изучали логику, этику, эстетику, даже латынь. И это было не жуткое ЕГЭ – нынешнее клеймо на теле малолетки, а осторожная проба-эксперимент в одной школе. Кое-что запало навсегда. Например, латынь, которой я иногда судорожно блистаю в недоразвитых компаниях. Mens sana in corpore sano. «В здоровом теле – здоровый дух». С телами у нас все лучше и лучше: массовые забеги, футбол на Ледовитом океане, всенародная борьба с допингом. А вот с духом – проблемы. Мы не знаем, как реагировать на грудного ребенка, читающего в подземном переходе «Короля Лира». Что это? Безумие родителей или кастинг галкинской передачи «Алле, мы ищем вундеркиндов!». Может быть, честнее было бы положить перед ним шапочку с табличкой: «На памятник Баталову»?
Конечно, умирать надо вовремя, но как высчитать в наш меркантильно-прагматичный век, когда это вовремя, чтобы «благодарные» потомки тоже вовремя спохватились и поняли, кого они потеряли.
Доски на стенах жилья, памятники на кладбище, названия улиц, пароходов, самолетов, огромное количество музеев-квартир и книги, книги, книги… Страшно, конечно, переборщить с просьбами об увековечении. Мне, например, не хотелось бы, чтобы где-нибудь на окраине Сызрани вдруг возник Ширвиндтовский тупик.
Я прожил жизнь под девизом «Мы можем всё, нас могут все». В промежутках между этими позывами-призывами мы пытались оставаться людьми.

 


notes

Назад: Между тем
Дальше: Примечания