Книга: Жизнь может быть такой простой. Жизнелюбие без одержимости здоровьем
Назад: Неповторимость каждого момента
Дальше: Послесловие

Чувственность вечности

У кого есть жажда жизни?

По этой причине христианство не создало книг, посвященных советам о любви или жажде жизни. Оно не верит в идеи, которые можно изложить на бумаге. Ведь сам Бог для христиан – это не отвлеченная идея, а человек по имени Иисус Христос (разумеется, не только человек). Поэтому христиане, особенно католики, ищут счастливую полную жизнь не в идеях, а в людях – так называемых святых.
В психотерапии истории успешной жизни тоже значительно полезнее, чем отвлеченные концептуальные конструкции. И христианская духовность скорее практична. Святые – это не просто возвышенные фигуры, а зачастую действительно яркие персонажи, которые заслужили признание не только речами, но и собственной жизнью. Есть и такие, о которых нет сведений. Известно только, что они жили образцово. И этого достаточно. Людей из плоти и крови нельзя разложить по полочкам, как идеи. Они, естественно, очень даже разные. Здесь можно встретить различные темпераменты, характеры. Пожалуй, их всех сложно назвать одинаково приятными.
Даже сами святые не всегда симпатизировали друг другу. Святой Иероним при всей его святости, как ученый несколько тщеславный, называет святого Амброзия из Милана дословно «безобразная ворона». Святой бродяга Филипп Нери также невысоко ценил строгого святого Игнатия де Лойолу. Когда его спросили однажды, что бы он сделал, столкнувшись с очень трудной проблемой, он ответил: «Я бы подумал, что сделал бы в этой ситуации Игнатий де Лойола, и поступил наоборот». Так что, христианство, несомненно, не очень упорядоченное дело. Христианином скорее станешь благодаря встрече с такими же верующими, чем в результате чтения книг. Конечно, великий атеистический философ Эдит Штайн пришла к христианству через книгу, которую она прочитала за одну ночь. Но это была автобиография святой Терезы Авильской, и она не содержала теорий, по крайней мере философских. Дальнейший жизненный путь Эдит Штайн не был основан на отвлеченных рассуждениях, а был вполне реален. Для начала она ушла в монастырь созерцательного ордена кармелиток, основанного чувственно-религиозной святой Терезой.
Уход в монастырь как выражение жизнелюбия? Во всяком случае, основатель западноевропейского монастыря святой Бенедикт Нурсийский с живостью согласился бы. В начале своих монастырских правил он обращается к молодым людям того времени: «У кого есть желание жить?», чтобы мотивировать их идти в монастырь. Обман ярлыком? Если держать монастырь за место, в котором вокальным исполнением грегорианских хоралов совместно нагнетают печаль, то это самый дурной метод набора. Однако монастыри – это не места удаления от мирской суеты, как некоторые представляют себе. Тот, кто хочет убежать из мира или даже от устрашающей невесты в монастырь, не найдет там приема.
Способность к жизнелюбию – это прямо-таки предпосылка монастырской жизни. Не то чтобы монастыри были единственными местами жизнелюбия для христиан, все-таки у брака есть высокая степень сакральности, которой нет у орденского обета. Монастырь, заполненный презирающими мир нытиками, в любом случае не отвечал намерениям святого Бенедикта. Только очень жизнелюбивые люди действительно подходят для монастырской жизни. Лишь те, кто обладает достаточной внутренней свободой, способны выбраться из всего этого механизма и принуждений банальной жизни и приблизиться к интенсивному осознанию существенного. Бенедикту Нурсийскому, который родился еще в Древнем мире, удалось собрать лучшие плоды античности для христианства и оживить их для будущего. Он воссоединял досуг и культ. Песни монахов бесцельны, но полны смысла. Торжественно и празднично богослужение. Никакая деловитость не должна отвлекать монаха.
Бенедикт предписал stabilitas loci: уже вступая в орден, монах знал, что он умрет в этом монастыре, и ежедневно мог видеть будущее место своего погребения. Тот, кого нечто подобное огорчало, долго не выдерживал. Остальные монахи из всего этого, наоборот, черпали силу для великих деяний, которые совершали монастыри от Средневековья до сегодняшнего дня. Без бенедиктинских монастырей и их свершений не было бы Запада и нашей культуры. Тем самым становится ясно, чем христианское созерцание отличается от удаления от мирской суеты Диогена Синопского, жившего в бочке и уничтожившего все потребности в себе, чтобы не испытать разочарования от их неисполнения. Бенедиктинские монахи не культивируют такой эгоизм. Они живут в монастыре не для себя, а для Бога и мира. Они доказывают своей жизнью, молчаливым созерцанием и молитвой то, что есть еще что-то за гранью земного существования – и это вечность. Смысл их жизни в хвале Бога и в молитве для церковной общины и мира. Но не только в молитве: «Ora et labora» – звучит требование святого Бенедикта. При всем глубоком уважении к созерцанию монах должен существовать для Бога и мира – не в последнюю очередь, чтобы своей жизнью не обременять чужую сумку.
Бенедиктинская программа жизнелюбия, уже 1500 лет отлично подтверждающая себя в отличие от слегка подпорченных искусственных продуктов, находящихся сегодня в обращении, является тайным советом для знатоков. Как и много сотен лет тому назад, сегодня есть много людей, уходящих на некоторое время в бенедиктинский монастырь, чтобы предаться созерцанию и начать жизнь по-новому – или просто чтобы «заправиться». Святой Бенедикт предусмотрел это. Правило 53 диктует прямо-таки чрезмерное гостеприимство. Поэтому нет бенедиктинских монастырей без комнаты для гостей. В ней встречаются загнанные менеджеры, которые мужественно решаются некоторое время ничего не значить, неутомимые политики, которые хотят обдумывать, что же они, собственно, имеют в виду, или просто люди, которые находятся в глубоком жизненном кризисе и хотят отделить существенное от несущественного. Для кого-то, кто пережил огромное разочарование, может оказаться полезным одно лишь знакомство с монахами, добровольно выбравшими жизнь, в которой полагаются только на себя и, в конечном счете, на Бога. Таким способом кто-то снова обретет землю под ногами, избежав цинизма. В бенедиктинском монастыре можно научиться выдерживать молчание, которое длится дольше одной минуты, и вообще снова почувствовать время. И это решающая предпосылка для жизнелюбия.
Является ли монастырь для христиан королевской дорогой к жизнелюбию? Ни в коем случае! У самого святого Бенедикта был скверный опыт с монастырскими колониями, охватывавшими целые площади. Монастырская жизнь, по Паулю Вацлавику, это «разница, которая создает настоящее отличие»: небольшое количество соли в супе и, вероятно, даже полезный песок в передаточном механизме. Не больше и не меньше. Некоторые церковные высокопоставленные лица вообще не имели дела с монастырями и были тем не менее преданы жизнелюбию. На великолепной картине Яна ван Эйка в Брюгге, «Мадонна каноника ван дер Пале», ознаменовавшей собой начинающуюся современную живопись, по левую руку от мадонны виден настоятель: совершенно светский мужчина, типа директора банка, не слишком симпатичный и в своем реализме явно далекий от всякого мистического чувства. Он сложил руки – такое впечатление, что как обычно – и смотрит несколько неуверенно, почти скептически в пустоту. На благочестие это не похоже. Но как видение перед ним является мадонна в великолепной одежде и предвещает ему мягким жестом спасение. Интересно в этой картине то, что настоятель вовсе не видит явление мадонны. Только мы, наблюдатели, замечаем ее. Прекрасная и обнадеживающая картина, показывающая, что благословение Бога и Богоматери Марии распространяется и на такого очень приземленного человека – даже если он не воспринимает во всей своей светскости Мадонну, благословляющую его с небес.

Насколько действительна действительность?

Восхваление действительности в картинах Яна ван Эйка восходит к духовно-исторической христианской оценке мира как творения Бога, за что надо благодарить прежде всего Франциска Ассизского. Все мышление Средневековья после Франциска было направлено на то, чтобы понимать мир и жизнь в целом как доброе творение Бога и вместе с тем как предчувствие блага. Из убеждения, что искусство может изобразить это предчувствие блага, Средневековье сделало интересный вывод. Считалось, что страдающий больной человек может вылечиться, рассматривая определенные художественные произведения. Захватывающая мысль! Такие картины назывались святынями, одна из них – знаменитый Изенгеймский алтарь Маттиаса Грюневальда, который сегодня можно видеть в Кольмаре. Это сильное художественное произведение первоначально висело в больнице Святого Антония. Не где-нибудь, а в центре больничной палаты на передней стене. И все кровати больных были направлены на эту картину. С утра до вечера больные смотрели на эту святыню, которая представляла перед их глазами всю остроту страданий Христа на кресте. Но в этом страдающем вместе с ними Боге они видели и собственное спасение, свое благо. Здесь благо и излечение действительно очень близки. Кто верит в силу этой картины и разделяет целостную точку зрения на здоровье, тот ни на один момент не будет сомневаться в исцеляющих свойствах Изенгеймского алтаря.
Если рассматривание произведений искусства может вылечить, то побочное действие тут одно, и исключительно благоприятное – переживание искусства способствует одновременно и жизнелюбию. Если человеку повезет избежать смерти – то вдобавок он еще получит и удовольствие от жизни. Чтобы меня не поняли неправильно: я не настаиваю здесь на грандиозном перемещении всех больных в местные музеи под соответствующие картины. Я тоже использую современную медицину (когда требуется). Но если человек хочет пережить именно излечение и благо, то для этого скорее подходит Изенгеймский алтарь, нежели Аахенская клиника.
Изенгеймский алтарь принадлежит к тем художественным произведениям, которые могут не просто вылечить человека полностью. Они позволяют благу обрести конкретный вид. Они в состоянии вырвать людей из безрадостного механизма их жизни – так, что человек, погружаясь в созерцание, почувствует искру вечности. Перед Изенгеймским алтарем можно стать религиозным. Это же относится и ко многим другим художественным произведениям, таким как «Вознесение богоматери» Тициана во Фрари в Венеции или «Оплакивание Христа» Микеланджело в базилике Святого Петра в Риме. Открыться религии можно не только перед исповедником, но и перед художественными свидетельствами, выходящими за рамки времени, являющимися всегда актуальной истиной, неподдающейся определению. Ортодоксальные христиане Востока, например, сохранили чувственный образ Христа на иконах гораздо более живым, чем их наделенные скорее рассудочным мышлением западные братья и сестры.
Желание всегда чувственно, жизнелюбие тоже. Религия, будучи чисто умственной, может нанести жизнелюбию только вред. Тот факт, что религия в наших широтах воспринимается именно таким образом, так сказать, как противница желаний, имеет различные причины, на которые я указал в другом месте (Der blockierte Riese, Аугсбург, 1999). Но по крайней мере с христианством эти предубеждения не имеют ничего общего. Христианство настолько экстремально чувственно, что в начале его укоряли в кощунстве. Но можно ли действительно познать Бога чувственно, эстетически? Во всяком случае, христиане думают, что да. Я знавал молодого индийца, который взялся объяснить, в чем различие между разными религиями его страны; он сумел исключительно точно показать разницу в понятиях, но в итоге прервал себя и воскликнул с блестящими глазами: «Христианство просто прекраснее!» Эстетическое восприятие религии весьма соответствует ее сущности.
Только выдуманный смысл – это не смысл, а вздор. Суть эзотерики, например, заключается в такой полушелковой, но вполне продажной оригинальности. «Мой мастер изобретает как раз сейчас религию для Востока», – сообщил мне однажды максимально наивный фрик эзотерики с воодушевлением в голосе. Такие «религии» – это не что иное, как дорогая пластиковая игрушка и успокоительное средство от страха перед жизнью и смертью (во всяком случае, для людей попроще). Однако побочные действия таких успокоительных средств опустошительны. Они вызывают у потребителей зависимость, подсовывая им виртуальный мир, так что они свою собственную жизнь в действительности пропускают. С такими искусственно созданными мыслями далеко до настоящей жизни. Смысл и религия искусственно не производятся, а только познаются; тоска всех людей по глобальной цели не удовлетворяется одной чистой идеей, они стремятся к подлинной действительности. Тем самым эта религиозная тоска очень близка жизнелюбию, которое ничего так сильно не превозносит, как действительность. Так желание настоящей жизни может стать дорогой к серьезному религиозному обоснованию, а тоска по настоящей религии может укрепить жизнелюбие.
Однако насколько реальна эта действительность? Не является ли влияние музыки, любви, живописи всего лишь более высокой формой иллюзии? Не является ли то, что мы испытываем, только эффектом гормонов, нейротрансмиттеров и вегетативной нервной системы? На этот вопрос нет строго научного ответа. Каждый должен спросить себя сам, исходя из жизненного опыта, считает ли он чувство любимого человека химическим продуктом или чем-то первичным, на самом деле жизненно важным. От этого все зависит (см. мою книгу Gott, Мюнхен, 2007). Если он считает мир химическим продуктом, сопровождаемым более или менее благоприятными иллюзорными феноменами, такими как доверие, любовь и восприятие искусства, то он будет презирать, конечно, и жизнерадостность как иллюзию. Если же он доверяет своему внутреннему познанию, то само познание уже будет являться действительностью, которая перекрывает все, что можно измерить сантиметром, весами и часами. И тогда он сможет довериться жизнелюбию, которое ощущает, когда чувствует вечность в музыке, любви и искусстве.
Но существует ли такая вечность для него лично, человек не может знать. Христиане же не только знают, они даже уверены в том, что благодаря Иисусу Христу благо действительно пришло, смерть на самом деле преодолена и вечная жизнь надежно гарантирована. И поэтому вечная жизнь излучает для них свет уже во время земного существования, не только как опция, доступная в будущем, а уже как свершившееся событие. То, что они испытывают в музыке, любви, искусстве и многих других так называемых трансцендентальных переживаниях, не является меланхоличным воспоминанием о навсегда потерянном рае или мучительным предчувствием чего-то, для чего человек не предназначен. Христиане в эти моменты наивысшего олицетворенного счастья, которое в любой жизни только преходяще, скорее предчувствуют постоянную радость, которая их ожидает. И это обосновывает христианскую любовь к жизни и христианское жизнелюбие.

Удивление, истина и счастье

Но не только христиане стремятся к жизнелюбию. У всех людей есть шанс почувствовать настоящее в жизни. Как не упустить его, каким образом избежать тупика – эта книга уже дала несколько указаний. При этом мы уделили очень много сил и времени ошибкам религии здоровья, живущей за счет обещаний, которые она не может выполнить. Мы проникли в темноту пограничных ситуаций человеческого существования – и при этом именно там нашли живые источники жизнелюбия. Искусство жить заключается в умении не рассматривать инвалидность, болезнь, боли и страдания как недостатки. Оно состоит в том, чтобы радостно ожидать старость и от осознания неминуемой смерти только сильнее ощущать желание полно прожить собственную жизнь. То есть делать потраченное время пережитым временем, не быть «как все», не позволять заставлять себя жить в зависимости от чего-либо или кого-либо, а жить самолично – чтобы не стояло однажды на могильном камне: «Он жил тихо и неприметно, а умер, как было принято».
Так как нет другого жизнелюбия, кроме личного, я отказался от рецептов. Все люди стремятся к счастью и жизнелюбию. Если бы имелся другой метод стать счастливым – жизнь оказалась бы излишней. Это было бы тогда не что иное, как игра в пятнашки, только с одной правильной дорогой. Тогда надо было бы в начале дороги повесить свою индивидуальность в гардеробе и закончить жизнь по плану, на беговой дорожке, под натиском напирающей сзади толпы. Такая жизнь стадом была бы недостойна человека. Одо Марквард, с которым я лично знаком, сказал однажды очень скептическую фразу: «Смысл – это точно всегда бессмыслица, которую допускают». Во всяком случае, нет жизнелюбия и счастья на протоптанных дорожках жизни, они встречаются лишь иногда. Великий смысл, беспредельное счастье и громкий триумф не обрушатся на вас сразу. Так Одо Марквард выступал за «диетическое ожидание смысла».
Как Бог Ветхого Завета открывается не в урагане, а в тихом дыхании ветра, так и жизнелюбие подпитывают преимущественно небольшие, воспринятые на досуге события жизни – улыбка ребенка, случайная мелодия по радио, пленительные краски тосканского ландшафта, беглое знакомство с абсолютно неизвестным добрым человеком, а также рассматривание, например, ярких картин Якопо Тинторетто в Скуоле Сан Рокко в Венеции. Все это – не серенькая теория, а яркая и красочная действительность. И иногда именно дети хорошо понимают это. Дети видят мир не сквозь очки какого бы то ни было выдуманного мировоззрения, а воспринимают его более непосредственно и более чувственно. Дети обладают большим чувством жизнелюбия. Бескорыстной игре нетерпеливые взрослые лучше всего могли бы научиться у детей.
Древние греки искали в жизни истину, добро, красоту и счастье (или правильнее – жизнелюбие, так как счастье для них никогда не было только абстрактным понятием). Они знали, что все это невозможно просто получить, потому что оно подвластно не знанию, а мудрости. Они были уверены, что жизнелюбие – дар досуга. Так, для Платона истина, которая несет жизнь, непредсказуема. Она – не результат многолетних усердных и честных исследовательских усилий. Истина, как ее понимал Платон, «вспыхивает в данный момент». Она не выдумана, а образуется. Поэтому она не собственность, которой можно хвалиться, будучи самовлюбленно уверенным в истине. Тот, кто вообразил, что навсегда овладел истиной, в духовном плане мертв. Ничто не могло бы его больше поразить, возбудить его любопытство. Он разучился бы удивляться.
То, что истина неизмерима и вследствие этого не доступна своевольному вмешательству человека, является предпосылкой для живости ума. Мудрые люди, встретившие в моменты досуга с удивлением истину, отличаются бодрой живостью и жаждой жизни, которая питается неисчерпаемостью истины, так как тот, кто уже в этой жизни почувствовал истину, понимает, что она еще предстоит ему в полном изобилии. То есть ответ на древний вопрос об истине не получишь из бесконечной болтовни советчиков. Вероятно, наиболее радикальный ответ на него можно найти в драматическом апогее Евангелия от Иоанна. «Что есть истина?» – спрашивает римский наместник Понтий Пилат, распорядитель жизнью и смертью в Палестине. И важный ответ Христа – молчание, так как истина не поддается определению словами.
Большинство догматов церкви направлены против людей, утверждающих, что они и только они знают истину. Нужно слышать молчание Христа, чтобы быть совершенным, утверждает Игнатий Антиохийский. Но в другом месте Евангелия от Иоанна Христос говорит: «Я – путь, истина и жизнь». Истина не раскрывается в слухах, ее не удержать в выдуманной идеологии, она проявляется во встречах с людьми, для христиан прежде всего во встрече с Богом, ставшим человеком. Путь христиан поэтому лучше всего объясняется как следование Христу. И потому ответа на вопрос о смысле и благе жизни нет в книгах, – он возникает из жизненного опыта.
Как истина, так и добро не поддается определению. Кто может точно знать, действительно ли хороший этот человек! Нет такого психологического теста, которым можно было бы доказать, что мать Тереза Калькуттская была хорошим человеком. Тезис, что она была, вероятно, искусным стратегом самореализации, неопровержим научными тестами – но, разумеется, и недоказуем. Кто знал ее, этого «ангела бедных», и кто еще сегодня видит ее хорошее влияние на людей во всем мире, тот не только разумом, а скорее с помощью собственного жизненного опыта понимает, что мать Тереза Калькуттская была хорошим человеком. И при этом она излучала радость. Или даже желание? Святой Томас Аквинский говорил: «Действие не может быть совершенно хорошим, если в хорошем не принимает участие также желание». Это можно было бы называть почти чувственной сутью этики. Мать Тереза была, чего многие не знают, глубоко созерцательным человеком. Основанный ею орден отличается длинными молитвами и в то же время интенсивной заботой о нуждающемся человеке. Созерцание истины здесь определенно не поддается опасности самодовольного успокоения. Из созерцания истины возникает сила добра.
Созвучие истины, добра и прекрасного для греков выражалось в красоте. Сама красота появляется на один миг во время досуга случайно, неожиданно. Ее не понять, красота охватывает. Вероятно, наименее понятное искусство – это музыка. Человек даже в бедственном положении, переживая захватывающую музыку, может снова найти себя и почувствовать желание мира и жизни, которое поднимет его над всеми тяготами. У кого есть чувство и кто в момент досуга по-настоящему переживает «Laudate Dominum» из Vesperae solemnes de confessore Вольфганга Амадея Моцарта, тот переживает и красоту и, вероятно, также истину – и я даже полагаю, что он не может быть плохим человеком, ведь в самом сильном месте звучит «Et veritas domini manet in aeternum». В этом моменте заключены истина, вечность, красота, желание жизни, согласие с этим миром в целом. А о здоровье крупный немецкий врач Генрих Шиппергес сказал однажды: «Чтобы быть здоровым, нужно быть в согласии с целым миром».
Назад: Неповторимость каждого момента
Дальше: Послесловие

tuiquiCalt
Ваша идея блестяща --- Какие слова... супер, блестящая идея минорский гдз, гдз яндекс или английский язык 5 класс гдз барановская
beherzmix
прикольно! С многого поржал :) --- всегда пжалста.... гдз macmillan, гдз алгебра а также гдз rainbow гдз технология
inarGemy
Все куллл смотреть ))))всем --- Весьма ценная штука досуг иркутск вызов, иркутск досуг услуги или индивидуалки Иркутск работа в досуге для девушек иркутск
tofaswen
Я считаю, что Вы не правы. Давайте обсудим. Пишите мне в PM, пообщаемся. --- Я твёрдо уверен, что Вы не правы. Время покажет. массовая проверка агс, как проверить включено ли сжатие gzip и заработать в интернет без вложении не подключается к скайпу